Люди, которые в местах лишения свободы  уже неодно поколение, которые приговорены в силу своего рождения.  Они сделали все необходимое, чтобы мы этим пользовались. Так называемые «блатные понятия». Я занимался этим вопросом.

ac4bde66c9_112048В местах лишения свободы меня это поразило и я понял, что не мне их тянуть во что-то свое. Мне – пройти посвящение и изучить все, что есть у них. И, чтобы не вдаваться в эту тему, можно кратко сказать: понятия с точки зрения именно того, как вести себя в местах лишения свободы, – это количество, сумма тезисов, правил того, как любой нормальный человек должен вести себя в экстремальных ситуациях. В любой – это может быть плен, а не пенитенциарная система и уголовное преступление; это может быть срок в той или иной зоне; это может быть просто следствие стихийных бедствий. И они будут везде работать.

Но там, в сжатом пространстве, в одной точке пространственной (и достаточно незначительной) и в одной временной точке, – большая масса людей. Поэтому это все, что сослужило бы хорошую службу вам, мне, если б мы там оказались, оно там накалено до предела. То есть, эти правила – они стали моралью, они стали кодексом, они стали тем, от чего нельзя, опасно для жизни отступиться. У этого могут быть последствия. Это тоже важно, потому что там экстремальная среда, там нельзя задуматься о том, «хочу – делаю, хочу – не делаю».

И вот, если мы берем то место, в котором мы сейчас с вами находимся, и затронем кого-то, кто распускает за Вашей спиной плохие слухи о Вас, которые не подтверждены реальностью. Это плохо, правильно? И Вы будете думать: «что мне в этом случае делать? Положить на него и заниматься дальше своим делом или все-таки предъявить ему что-то и так далее?» А там – нет. Потому что это может посеять раздор, что может привести к крови. Поэтому это имеет конкретное простое определение – «интриган». Его сразу берут за шкирку, подтягивают и задают вопрос: «Говорил?»  – «Говорил». – «Подтверди, что это правда». Нет – он получает.

Скажем, здесь плохо, если кто-то у кого-то что-то украдет, тем  более у своих. А там это может привести к тому, что все просто друг друга перебьют. Это там надо зарубывать на корню. Здесь можно закрыть глаза, здесь можно сказать: «Я не дружу с Васей, потому что он спер у меня пятерку». А там нельзя не дружить с Васей, он будет с Вами в четырех стенах постоянно. Поэтому его нужно локализовать, на него нужно набить табличку – кто это, что это, и что будет с каждым, кто сделает это, – «это крысак».

Если сейчас будет какое-то землетрясение, ураган и нас завалит, вот в этом помещении завалит, – самое главное, что мы должны будем сделать, – попытаться достучаться через стены с одним вопросом: есть ли рядом люди, как с ними выйти на связь, чтобы координировать свои действия с ними. А в том измерении, в тех условиях – это не право, это обязанность. Если ты оказался на подвале, на новой для тебя зоне, тюрьме и так далее, и тебя локализовали стенами от всех остальных – это даже угроза для твоей собственной жизни.

Хата (камера – это называется «хата»), которая этого не делает, – на нее уже очень плохо смотрят. Это называется «хата на морозе». Хата на морозе, которая не пытается в экстремальных обстоятельствах достучаться, добиться, найти связь с окружающим миром. А в идеале каждый заключенный должен найти связь со свободой – это самое главное, это программа-максимум.

И вот чего бы мы там не коснулись – конечно, там есть вещи, недопустимые для интеллигентного человека, для человека, уважающего себя, они есть; но я думаю, даже в очень большой степени, даже и они там оправданы. Например, это слишком серьезные репрессии, специфические репрессии в отношению к определенных лиц, когда они становятся просто неприкасаемыми. Ну когда ему можно дать бычок докурить, но ни в коем случае нельзя взять у него, по возможности вообще нельзя даже к нему прикасаться. Он должен быть привязан, причислен к самым ничтожным функциям в камере, в колонии и так далее.

Там, в силу температуры, в силу опасности, даже это имеет какие-то обоснования и серьезные. То есть от этого не уйти. То есть, вот этим я занимался, я понимал, что мне как политическому, нечему их учить. Я приехал, я посмотрел, я расспрашивал, я наблюдал и понял: хата на морозе – плохо. Зона на морозе – тоже плохо.

18917_450_300_1

Я был в таких условиях, где за лето было убито два человека, – это было 89-ТЗ (Днепропетровск) – тюрьма внутри зоны. Зона – там достаточно лояльное отношение, а мы были как бы «зона в зоне». Заключенные там залазили на крыши своих бараков, чтобы хоть оттуда чуть-чуточку увидеть, что там у нас происходит.  И самое интересное зрелище у них, конечно, было, и самое экстремальное, – это когда к нам привозили свежую партию людей.

Для этого вызывалась команда спецназа из Днепропетровска и этих людей в очень жестокой форме убивали – убивали до такой степени, что они теряли сознание, их обливали холодной водой и они приходили в себя. Тех, кто уже не приходил в себя благодаря холодной воде, доктор, которому вообще-то надо жаловаться на состояние здоровья, – он был там, он был рядом с ними, он давал нашатырь, человек приходил в себя и его опять убивали. То есть это было там. И вот там нужно было как бы личное участие, это была тюрьма, это была уже не хата, это была тюрьма на морозе. Потому что о ней, о том беспределе, о том ужасе, который там происходил, не знала ни одна правозащитная организация на свободе. Все было локализовано, ничто не выходило.

Я когда туда ехал, я даже не мог узнать вообще, есть ли она в наличии или нет. Я встречал каких-то рецидивистов, они говорили: «Да нету такой, я был на 89-й, там пять лет назад, нету». Когда я туда попал, оказалось, что она есть, но она молодая, то есть новенькая, ей всего лишь было полгода. Я встретил только одного человека, который мне сказал, что есть, что он уже о ней знает. Это был армян, на Хмельницкой тюрьме мы пересеклись, он мне все объяснил, говорит: «Игорь, тебя везут туда ломать. Туда везут людей, которые особенно неугодные пенитенциарной администрации (всеукраинской), поэтому их перебрасывают туда; это всеукраинская ломка для уничтожения вообще человека, как такового. Если не убить, то превратить в животное. Поэтому будь готов, тебя первым делом будут ломать физически, при чем до такой степени, что у пацанов ребра сломанные пробивают легкие и они харкают кровью».

Ну, такие были вокруг меня ребята, у меня до этого не дошло, но тем не менее, все было к черту сломано. Вот, и я сразу там сказал людям, чтущим кодекс понятий, сказал: «Ребята, ну я вообще-то как бы политический, но могу принести пользу. Я могу то, то, то и то». Они сказали: «Хорошо, мы подумаем». Страшновато это было. Били, били, убивали, было такое чувство, что если еще начнешь атаковать, вообще убьют. Всех. Если они пошли на такой беспредел. Почему бы им не пойти дальше. На самом деле я предложил выгнать нелегально статьи в газеты. Думали два месяца. Через два месяца только сказали: «Игорь, делай, потому что не видно просвета».